«Бесчеловечная земля, — как писал в "Лучших годах" отец, Юзеф Хэн, имея в виду название классического произведения Юзефа Чапского, — одновременно очень человечная, это земля-притча. Будь это край кисельных рек и молочных берегов, край спокойствия и улыбки, пожалуй, он немногому бы научил. Чтобы чему-то научиться (в этом лучшем из миров), Кандиду пришлось претерпеть множество бедствий».
Действительно, мне кажется, что отец был бы совершенно другим человеком, и уж точно совершенно иным писателем, если бы не юношеский опыт почти пятилетних скитаний по бывшему СССР во время Второй мировой войны. Ему было всего шестнадцать, когда в ноябре 1939 года он пересекал зеленую границу, отделявшую оккупированную немцами часть Польши от части, которую признали своей Советы. Что подтолкнуло его к такому шагу? Предчувствие надвигающейся новой катастрофы? Нет, тогда еще никто ее не ожидал. Скорее, это была просто трезвая оценка — как еврею ему едва ли можно было на что-то надеяться под гитлеровской властью.
Путь его был отмечен поворотными событиями — такими, как поступление в 1940 году в лицей в Дубровице на Волыни, бегство в конце июня 1941-го вглубь Украины от наступающих немецких войск, зачисление на Донбассе в Красную армию и затем в трудбаты, двукратный отказ, полученный от Армии Андерса, поступление в педагогическое училище в Самарканде, где он познакомился с моей мамой, беженкой из Львова, и, наконец, зачисление в 1944 году в ряды Народного войска польского, с которым он дошел до территории сегодняшней Польши. Но между этими ключевыми событиями были еще десятки ярких и порой драматических эпизодов, случившихся с ним во время скитаний по разным краям советской империи — то трогательных, то заставляющих кровь стынуть в жилах.
Юзеф Хэн. Фото: Мацей Сенницкий / «Новая Польша»В своих книгах отец полными горстями черпал из переживаний тех лет — в некоторых возвращаясь к уже описанным событиям, чтобы показать их заново, с другой перспективы. Самые насыщенные воспоминаниями его произведения — это «Киев, Ташкент, Берлин — история бродяги» (1947), «Никто не зовет» (1957–1990) и «Лучшие годы» (1996), но не только. Разнообразные эпизодические реминисценции тех лет послужили канвой для многочисленных рассказов отца, появляются в томе репортажей из СССР «Скромный мальчик в гареме» (1957), рассеяны по восьми томам отцовских дневников и даже, художественно переработанные, в историческом романе Crimen (1975), где действие происходит в XVII веке. Crimen (лат.) — преступление.
Мне как вернейшему — что, наверное, естественно, — его читателю, трудно до конца оценить, что из всего этого — точная запись пережитого, что — литературная переработка, а что — возможная конфабуляция, поданная как свидетельство очевидца хотя бы в угоду, назовем это так, общественному запросу. Особенно сложно отбросить подобные подозрения, когда обращаешься к дебютантской книге «Киев, Ташкент, Берлин», опубликованной, правда, еще до введения в Народной Польше соцреализма как обязательной модели литературы. Но мы же знаем, что и до того власти пристально следили за тем, чтобы образ восточного соседа в публикациях был в достаточной мере идеализирован. Отец много раз повторял, что не раз выступал против, но главным образом из литературных соображений. В те времена он сам, правда, будучи беспартийным, симпатизировал народной власти, однако считал, что слишком идеологизированный образ действительности становится не только фальшивым, но прежде всего скучным. Поэтому я точно не знаю, в какой степени некоторые истории из «Киева…» могли быть скроены по лекалам пропаганды, однако предполагаю, что, кроме, пожалуй, каких-то деталей, они не менее правдивы, чем «Никто не зовет» и «Лучшие годы». Разница заключается, скорее, в интонации и, как мне кажется, в перспективе — одно дело, как на недавние события своей жизни смотрит 24-летний парень, другое, как свои щенячьи годы оценивает 73-летний зрелый писатель с багажом прожитых лет и испытавший на себе очередные воплощения Народной Польши вплоть до полной смены политических реалий, как в Польше, так и к востоку от нее. В «Лучших годах» отец прямо говорит об этой разнице интонаций, вспоминая «Киев, Ташкент, Берлин».
Повествователь той книги носит мое имя, но не все его приключения совпадают с моими. Мои были драматичнее, в них было больше надрыва, неудач и трудностей. Книга же должна была быть приключенческой, беззаботной, а я — легкомысленным (таким я действительно бывал), поэтому, хотя в ней и нет лжи, но какие-то факты опущены или принесены в жертву ради плавности повествования.
Обе книги касаются примерно одного и того же периода и обе автобиографичны, следовательно, можно ожидать, что описанные в них события должны перекликаться. Но это не так. Более того, два года — с 1942 по 1944-й — в жизни отца подробно описаны в романе «Никто не зовет», впрочем, и здесь мы найдем не так много эпизодов, известных по другим его произведениям. А отец, говоря об этой книге, подчеркивал, что в ней нет ни одной вымышленной сцены, все произошло на самом деле — несмотря на то, что это роман, литературная фикция, а героя не зовут Юзеф Хэн. Драматические ситуации, о которых рассказывает «Никто не зовет», едва ли подходили к безмятежному тону «Киева, Ташкента, Берлина», что объясняет, почему их материал не совпадает. В свою очередь, приступая к работе над «Лучшими годами», отец, как мне кажется, хотел описать в них то, чего нет ни в «Киеве…», ни в «Никто не зовет». А чтобы еще больше всех запутать, в «Лучших годах» он не придерживался хронологии, не только часто забегая вперед, чтобы подытожить тот или другой сюжет, но и начиная книгу как бы с середины, с фигуры добродушного водителя грузовика, с которым он познакомился на строительстве дороги Львов — Киев, чтобы тут же бесцеремонно перенестись на несколько месяцев назад, в начало своего пребывания во Львове.
Попробую теперь расположить хронологически отдельные эпизоды, содержащиеся в трех этих книгах.
За зеленой границей
Итак, ноябрь 1939 года. Наш герой — назовем его Повествователем — перешел зеленую границу и добирается из Белостока во Львов, где ненадолго останавливается в доме своего учителя польского языка из еврейской гимназии в Варшаве, львовянина, как и многие другие учителя в той школе. Он ночует по нескольку дней в разных гостеприимных домах, потом — благодаря контактам Марьяна, мужа своей сестры Мирки, — в студенческих общежитиях. От нечего делать Повествователь слоняется по городу, пока не промокают его варшавские ботинки, не приспособленные к снежной каше.
Если бы сейчас я решил повторить свою дебютную книгу, ее главным сюжетом я бы сделал не приключения, а потерю вещей. Это была бы настоящая эпопея перехода в состояние обнаженности. Легкомысленные обмены, циничные обманы, кражи, отчаянные попытки сбыть с рук имущество.
В январе или феврале 1940-го зять Марьян, инженер на строительстве дороги Львов — Киев, помогает Повествователю устроиться на работу помощником кладовщика на строительной базе в расположенном неподалеку Буске, «еврейском местечке, как у Зингера, а может, даже и Шолом-Алейхема». Там Повествователь остается до самой осени. Описание этих нескольких месяцев в «Лучших годах» насыщено эпизодами, байками, колоритными персонажами: поляками, украинцами, евреями, русскими — невероятно разными, но не в силу национальности, а из-за своих индивидуальных особенностей. Он знакомится с работающими на строительстве польскими пленными, рядовыми, часть из которых — как Повествователь догадывается — возможно, офицеры, «которые с самого начала предпочитали скрыть звание». Он знакомится с молодым поляком, специалистом по обслуживанию «гудронатора» — французской машины для разливания смолы, — который к начальству относится свысока, не гнушаясь вульгарных шуток, и с механиком, который в польской железнодорожной форме обслуживает локомобиль с прицепленным к нему дорожным катком.
Юзеф Хэн. Фото: Мацей Сенницкий / «Новая Польша»Со временем Повествователя повышают до смолокура. Он работает под началом лаборанта, пана Гейера из Лодзи. Тот поспорил о чем-то с прибывшим на инспекцию начальником Старостиным, майором НКВД.
Товарищ начальник, о химии я с удовольствием с вами побеседую, но для этого мы оба должны быть в кальсонах.
Десятник Боднарь самозабвенно вещает о Гитлере.
Гитлера англичане могут в сраку поцилуваты. — Говоря это, Боднарь выпячивал зад, чтобы продемонстрировать, как его могут поцеловать. — Никто с ним не совладает, он весь мир завоюет, и сюда к нам тоже придет, эту дорогу мы для него-то и строим.
Как-то раз, по пьянке, Боднарь стал гоняться за Повествователем с топором, выкрикивая: «Я тебя сейчас — замордую — убью, зарублю, ты, жид!» Когда они потом встретились уже на трезвую голову, к теме не возвращались. Но и другой местный, молодой парень, мимоходом бросает рассказчику: «Коли прийде німець, я тебе заріжу».
В квартире семьи Гольдбергов в Буске слушали немецкое радио, единственное, которое можно было поймать. Там Повествователь услышал сообщение о том, что немцы захватили Париж.
Приходилось сопротивляться деревенским политикам, упорно твердившим, теперь с ухмылкой: «Гитлер вам не по зубам, он всех сметет».
Спустя несколько дней польскоязычный Czerwony Sztandar сообщил, что «к французам обратился с речью некто генерал де Голль». На квартире у очередных хозяев, семьи Майбов, Повествователь прочитал в «Вільній Україні» речь Черчилля.
Мой Черчилль говорил по-украински, он заявил: «Ніколи не піддамося», но я слышал за этими словами жесткое, бескомпромиссное английское: WE SHALL NEVER SURRENDER! Я чувствовал ком в горле, старался сдерживать слезы счастья и продолжать делать свою работу, здесь, в деревне, работу политическую. Майбов я уже убедил, а их сын разнесет по всей деревне: этот англичанин, этот Черчилль, сказал: «Ніколи не піддамося».
В деревне Козлув на строительстве дороги Повествователь встречает местных поляков и украинцев, которые вспоминают, «как жилось под австрияками». Более того, он знакомится со счастливой семьей Щесняков — украинца и еврейки из Чорткова, получает написанные на идише письма от братьев, эмигрировавших в Америку. Двое старших сыновей этой семьи — украинские националисты, двое младших — сторонники советской власти. Их сестры, обе очаровательные, не интересуются политикой, но младшая, 11-летняя, уверена, что из всех языков мира украинский — самый красивый.
К межполовым отношениям относятся здесь [в Козлуве] легкомысленно, а девственность не возводится в культ.
Какая-то молодая женщина на дороге кокетливо заговаривает с Повествователем, а один из местных, работающий на стройке, бесцеремонно спрашивает, хочет ли он бабу, добавив: «Бери мою доню. Ну, чого? Бери!»
Однажды начальник Ляхов приезжает на стройку в плохом настроении и неожиданно обращает внимание на деревянный крест у дороги. Раздраженный, он поручает Повествователю ликвидировать сей пережиток прошлого.
Вели его срубить или сам сруби. Твое дело. Завтра чтобы следа его здесь не было!
Повествователь, поразмыслив, игнорирует поручение. Ляхов через несколько дней является снова, но на крест уже не обращает внимания. А Повествователь в награду «от людей» получает два литра молока в бутылках из-под водки.
На стройке появляются трое новых пленных из польского войска, но без надзора, потому что они белорусы. Один из них, Хруль из Лиды, кажется, только выдает себя за белоруса. Они прибыли с железорудных шахт в Кривом Роге, где били рекорды по добыче сырья. Повествователь же призывает их бить рекорды розлива смолы по котлам.
В тот день, когда заканчивается советско-финская война, Повествователь отправляется во Львов, чтобы по заказу сестры Мирки добыть коробочку мармелада. На железнодорожной станции в Красном он выходит на пути, чтобы посмотреть, не едет ли какой товарняк в направлении Львова. Его замечает украинский милиционер, арестовывает и ведет к начальнику, энкавэдэшнику. Ситуацию усугубляют найденный у Повествователя фантастический план Буска собственного авторства и тетрадь юношеских литературных экзерсисов. «Ой, брат, плохо твое дело, — вздыхает милиционер. — Могут расстрелять». Товарным поездом его отвозят в отделение во Львов. По пути конвоир велит ему выпрыгивать на ходу: «Срежем путь», — говорит он. Во львовском отделении милиции задержанному приказывают ждать прибытия таинственного Уполномоченного. Тот является лишь на следующий день и оказывается поляком, в гражданском. Уполномоченный просматривает тетрадь Повествователя и заключает: «А он талантлив». Ему попадается панегирик Пилсудскому. «А это что?» — спрашивает присутствующий при допросе майор НКВД. «Это хуйня», — говорит Уполномоченный и переворачивает страницу. Это спасло Повествователя. Когда на следующий день его отпускают, на всякий случай он несколько раз пересаживается из трамвая в трамвай, чтобы сбить со следа «хвост».
В конце мая 1940-го из Львова приходят вести о массовой депортации беженцев, в том числе старшей сестры Повествователя, Стеллы. За два месяца до этого беженцы массово регистрировались на возвращение в Генеральное губернаторство. Именно эти списки желающих послужили впоследствии советским властям, чтобы сослать их в Сибирь. Местный милиционер Мыцько в ответ на вопрос начальства, нет ли на стройке беженцив, отвечает, что нет.
На крючке в сортире висели страницы, вырванные из «Капитала» Маркса.
Книга толстая, хватило ее надолго. Вот только изучать Маркса по таким отрывкам было не слишком удобно.
В октябре 1940 года начальник Ляхов вдруг осознает, что Повествователь работает у него без прописки, и велит ему зарегистрироваться в милиции в селе Милятин. Там ему присваивают статус «лишенца» — человека, лишенного гражданских прав. Параграф 38 запрещает таким жить в населенных пунктах, расположенных менее чем за 200 километров от границы. Раньше по тому же самому параграфу сестра Мирка с мужем переехали в Дубровицу на Волыни. Теперь и Повествователь едет туда же. Чтобы получить право на прописку, он записывается на месте в педагогическую школу — ему ведь всего 17 лет. Его принимают, размещают в доме ортодоксальной еврейской семьи и дают стипендию в 65 рублей, из которых после вычета за школьную столовую (неизменная пшенная каша с разными добавками) у него остается 5.
Уроки — за исключением русского языка — ведутся по-украински, хотя большинство учителей россияне. Ученики по большей части родом из-за Збруча, их привезли из сиротских приютов в Чернигове и Городни. Повествователь постепенно осваивается в этом окружении, делает успехи в обоих языках и обзаводится друзьями. Знакомится с двумя еврейскими беглецами из Польши, один из которых великолепно играет на расческе. Их джазовый дуэт с Повествователем, изображающим губами саксофон, пользуется популярностью среди одноклассников.
Во мне росла симпатия к этим детям из Городни. Что-то вроде солидарности. Ведь они в этих условиях учатся, зубрят формулы, познают законы физики, едят эту пшенку, из-за чего особенно не переживают, смеются, играют, подшучивают друг над другом. Было в этом что-то трогательное. Лишенческий романтизм. Идеализм сермяжного быта. Может, они и правда создадут какое-то лучшее общество, наперекор всем превратностям и злу?
Бегство на восток
В воскресенье 22 июня 1941 года Повествователь играет с однокашниками и учителями в волейбол. Вдруг из рупора на дереве раздается речь Молотова о том, что враг вероломно напал на Советский Союз и уже несколько часов идет война.
Мы решили закончить сет.
Через шесть дней приходит решение об эвакуации школы обратно в приюты в Городне и Чернигове. Повествователь бежит к сестре и ее мужу, но ему не удается уговорить их бежать. Всей школой ночью они идут пешком в Сарны. Директор с документами должен приехать туда на машине, но он так и не доезжает и его никогда уже не найдут. Так Повествователь потерял свое свидетельство об окончании младших классов варшавской гимназии.
После длительного ожидания ученики дубровицкой школы садятся в эвакуационный поезд. В Шепетовке, на бывшей польско-советской границе, НКВД высаживает из поездов всех, у кого нет советского гражданства. Девочки прячут Повествователя и двоих его друзей под грудой пальто.
В Киеве они решают втроем ехать в Днепропетровск, где дядя Повествователя, идейный коммунист, якобы работает директором банка. Однако на месте выясняется, что уже несколько лет как его сняли с должности, обвинив в том, что в 1920 году тот сражался в Войске польском против большевиков. Теперь, на вопрос, можно ли у него переночевать, дядя отвечает, что ему нужно спросить в горсовете. Выясняется, что нельзя. Поэтому Повествователь и двое его друзей, как и все беженцы, ночуют на столе в вокзальном ресторане.
Юзеф Хэн. Фото: Мацей Сенницкий / «Новая Польша»Из Днепропетровска, как мы читаем в книге «Киев, Ташкент, Берлин», трое наших беженцев добираются товарным поездом до Таганрога. Там они попадают в совхоз «Золотая коса». Повествователь учится вязать снопы и подставлять мешки для зерна, сыплющегося из комбайна.
Друзья заводят знакомство с поселением рома, постепенно привыкающих к оседлой жизни.
Однажды директор совхоза говорит им: «Ну что ж, господа поляки, ваш Сикорский дал о себе знать». Уборка урожая как раз подходит к концу, поэтому их отправляют на безымянный хутор под Федоровкой, где они знакомятся с местным кузнецом, который ни разу в жизни не покидал родную деревню. Он расспрашивает их о море (как оно выглядит), о русалках (существуют ли они), о двух книгах, которые он читал, — «Графе Монте-Кристо» и Библии, — в том числе о том, действительно ли они, как набожные поляки, скажем так, «не бросают жемчуга перед свиньями». Повествователь хвастается, что был в Иерусалиме в паломничестве. На следующий день полдеревни стекается послушать его рассказы.
Герои узнают, что формируется армия Андерса.
— Армия, — убеждал Стефан, — должна формироваться между Саратовом и Уралом, ибо только оттуда наши из Сибири смогут кратчайшим путем пробиться ближе к Польше.
Товарищи сбегают из совхоза, чтобы вступить в эту армию. Сторож пытается их остановить — убегая, они бросают чемодан с провизией. Пробираются полями, спят под открытым небом. Иногда какая-нибудь добрая крестьянка пускает их на ночлег. В Матвеевом Кургане отзывчивый проводник поезда, идущего в Тбилиси, закрывает глаза на то, что они запрыгивают в вагон в тот момент, когда поезд трогается. Одному из друзей, тому, который умеет играть на расческе, не удается запрыгнуть, и он остается на платформе. В Ростове им приходится выйти. На электричке они едут в Батайск, где находится эвакуационный пункт. Затем им удается добраться до станции Лихая, а оттуда — до Морозовской. Здесь, по каким-то неясным причинам, вероятно, из-за голода, они снова дают себя завербовать в качестве рабочей силы, на этот раз в близлежащий колхоз имени Чкалова.
В «Киеве, Ташкенте, Берлине» автор говорит об огромной доброжелательности тракториста Саньки Померанцева и его жены Нюры. Повествователь и его товарищ, узнав, что Санька, как и все местные, — донской казак, признаются, что из польской истории они вынесли самый что ни на есть отрицательный образ казака.
Эх, ерунда, — говорит Санька, — запомните: человек с человеком всегда договорится. Я не знаю, как они там по-дурацки поступят или напишут. Мой брат был белым офицером. В 1921 году он эмигрировал. В 1931 году вернулся из Парижа — амнистия. В 1937-м — ежовщина, опять Гришку арестовали, и он канул, как камень в воду. И нет у меня больше брата.
В книге «Лучшие годы» акценты в рассказе о пребывании в этом колхозе расставлены несколько иначе.
В деревне рассказывали анекдоты о дураках-беженцах. Школу закончили, а рожь от пшеницы отличить не могут, волам командуют «но» как лошадям, ярмо надеть для них — «черт знает что», а вилы, господи помилуй, никогда не держат нужной стороной, и дальше хихикают над глупым профессором, который, наступив на вилы, получил рукояткой по голове.
Между двумя армиями
В ноябре Повествователь и его товарищ Олек В., вновь намереваясь добраться до армии Андерса, появляются на станции Морозовская.
Там нас забрали с платформы и кинули в мрачную камеру предварительного заключения вместе с несколькими десятками других подозрительных типов. Потом какой-то седоватый капитан провел с нами беседу для выяснения обстоятельств. Ни о какой польской армии он не слыхивал. И разве не все равно, в какой армии ты сражаешься? Враг один. Его аргументы нашли отклик в наших восемнадцатилетних сердцах. Ладно, пусть будет Красная армия. Нам выдали по буханке ржаного хлеба, на бумажке написали название населенного пункта, куда мы должны были направиться: станица Маркинская, в ста десяти километрах, по пути несколько деревень. Никаких документов, никаких письменных приказов. Мы шли по безбрежным степям, белым океанам — сквозь ветер и снегопады. Потом нас встречали угловатые очертания хижин, выглядывающих из-под снежного покрова, укутанные соломой двери, из которых валил пар и вырывался теплый воздух. Нам никогда не отказывали в ночлеге.
Наконец они добираются до станицы Маркинской и поступают на службу в 134-й запасной полк Красной армии. Обучение они проходят в Миллерове. В романе «Киев, Ташкент, Берлин» появляется драматическая сюжетная линия солдата, которого начальство выделяло как героя, якобы сбежавшего из плена, но он оказывается немецким шпионом. И Майфата, «пацифиста», который открыто заявляет, что ему наплевать на войну, что он ее не хотел, но потом меняет мнение, когда из окопов видит учительницу, повешенную немцами на куполе церкви.
Вечером 28 января 1942 года рота Повествователя должна идти в атаку. Однако в тот день в полдень по приказу Сталина по всему фронту от Белого до Черного моря, «чужаков» отозвали с передовой. Это спасает ему жизнь, поскольку, как выяснилось позже, из всей роты в атаке выжили чуть более десятка человек.
Отца тогда отправили в трудовой батальон в Сталинграде, откуда он, по-видимому, сбежал, хотя об этом не рассказывается ни в одной книге. Повествователь «Киева, Ташкента, Берлина» после 14 дней путешествия без билета, без еды, в лохмотьях, наконец попадает в пункт вербовки Армии Андерса в Янгиюле под Ташкентом. Там лейтенант спрашивает документы. У Повествователя их нет. Лейтенант грубо прогоняет Повествователя, угрожая, что иначе его «успокоят» прикладом.
Ташкент и Самарканд
Продолжение истории мы найдем в романе «Никто не зовет». На базаре в Янгиюле герой романа, Божек, в компании все того же приятеля, которого на этот раз зовут Генрик, продает уже пустой рюкзак и покупает за вырученные деньги хлеб. Он встречает украинца Мыцько, знакомого со времен строительства дороги под Львовом — теперь тот возглавляет банду мелких воришек. Он предлагает Божеку присоединиться к ним, но тот отказывается под предлогом, что должен явиться в армию. Мыцько понимает: «Ты — художник». Один из сообщников Мыцько, азиат, предлагает: «Можем друга накормить, а?» Банда разбегается по базару и вскоре возвращается и щедро одаривает Божека добычей.
По совету Мыцько Божек и Генрик вечером пробираются в вагон на боковом пути, в котором ночуют бродяги.
В Ташкенте они получают направление в трудовой батальон в окрестностях Ангрена — где-то же нужно пристроиться. На месте комендант Борисов неохотно, но все же принимает их, несмотря на то, что у Божека нет обуви. В палатке он знакомится с целой галереей колоритных персонажей: татарами, русскими, немцами, азербайджанцами, украинцами, евреями, поляками. К нему благосклонно относится лейтенант Штайнкопф, поволжский немец, который поручает ему обязанности ротного писаря, пока татарин Файзиев, исполнявший эту должность, не выйдет из госпиталя, где лежит с дизентерией. Через два дня Файзиев возвращается и восстанавливается в должности: Божек и сам признает, что у татарина почерк лучше.
«А щто? А щто? — торжествует Файзиев. Я разве не говорил? Я грамотный! Я семь класс кончил!» Штайнкопф объясняет ему: «Товарищ поляк окончил среднюю школу — десять классов. Знает латынь и иностранные языки. Знает капиталистическое общество. Знает произведения искусства, Гете, Гейне, Томаса Манна. И молчит. Файзиев, надо уметь молчать». «Десять класс и босой! — удивлялся татарин. — Идет на лопату!» А лейтенант Штайнкопф отвечает: «В пятой палатке у нас босой врач. И несколько юристов у нас тут. Все работают с лопатами». Файзиев восклицает: «Все! Зачем ущили? Зачем столько класс кончили?» Штайнкопф: «Не знаю. Может, это просто война, а может, так уж оно все устроено».
Товарищ Божека, Генрик, отъевшись, сбегает из трудового батальона, по пути украв ботинки Штайнкопфа и еще одного немецкого офицера, убеждая себя, что оба ограбленных, несомненно, симпатизируют Гитлеру. НКВД, видимо, считает так же, потому что вскоре Штайнкопфа куда-то вывозят — без ботинок.
Однажды староста палатки Зинатулин приводит проститутку. Чтобы создать видимость интимности, он отгораживает свою постель импровизированной занавеской из двух рубашек и пары портянок. Остальные прислушиваются, что там происходит. Когда девушка уходит, все солидарно устраивают Зинатулину выволочку.
Божек договаривается с Тшциньским, поляком-католиком, имеющим польское удостоверение личности, что они вместе еще раз попробуют выбраться в армию Андерса, где Тшциньский должен за него поручиться. На случай неудачи им нужно запастись больничными. У Божека действительно высокая температура, и он получает справку, а Тшциньскому приходится симулировать понос. Чтобы предоставить врачу образец кала, они просят о помощи страдающего диареей узбека Шарипова.
В комендатуре гарнизона в Шахрисабзе рекомендация Тшциньского подействовала: Божек попадает на последнюю перед эвакуацией в Иран призывную комиссию. Несмотря на хорошую физическую форму, ему присваивают категорию «Д», поэтому в армию его не примут — еврей, без документов, да и в лагере не был, а только в Красной армии! — но в качестве утешения выдают ему комплект военной формы. Теперь, когда у него есть ботинки, он уже не вернется в трудовой батальон.
Божек отправляется в Самарканд, где вскоре знакомится с Леной, а точнее — с Реной, то есть с моей мамой, — но это уже совсем другая история.
*
«Иной мир не такой уж и иной — он фрагмент нашего», — продолжает отец в «Лучших годах» мысль, которую я привел в начале этой статьи, косвенно ссылаясь на знаменитую книгу Герлинга-Грудзинского. «От приключения к приключению Кандид открывал мир, но открыл ли он себя? Заглянул ли он в глубину собственной души? Ведь именно мы сами — самая большая загадка для себя, и постижение того, что в нас истинно — об этом знали еще древние греки, — может стать для нас неожиданностью».
Да, я думаю, что для отца этот юношеский опыт за восточной границей Польши действительно стал началом сложного процесса поиска правды о себе, только эта правда, как и любая другая, никогда не бывает ни полной, ни окончательной.
Переводчик Полина Козеренко, редактор Ольга Чехова



