Белые халаты

Санитарка хмурится.

— Мамочка, а ну слезьте с окна!
— Я не мамочка, — возражает Камила. Но с подоконника все же спускается.

В окно больничного коридора сразу вливается больше света. Зимнего. Анемического. Он падает на серый хабит Камилы. Хабит — традиционное одеяние монахини (или монаха). Заливает диван в углу. Наташу. Наташа щурится, но продолжает что-то набирать на кнопочной «нокии». Жесткие как проволока волосы затянуты в тугой узел. Губы сжаты. Только взгляд время от времени перебегает с телефонного экрана на дверь напротив. С двери на экран. С экрана на сестру Камилу. Обе ждут.

— Да куда по мытому? — снова разрезает больничную тишину скальпель голоса санитарки. 
— Я ж к Ясе, — кричит сестра Камила.
— Нельзя в реанимацию. Щас выйдет врач. Врача и спрашивайте...

«Щас» наступает через час. Появление доктора для Камилы и Наташи означает конец неизвестности. По крайней мере, обе в это верят. Подходят к Белому Халату. Ну что? Ну как? Тот по-военному лаконично рапортует о состоянии Яси. Повернувшись при этом к Серому Хабиту.

— Да, трубки сняли. Еще нет. Нормально. Не надо. Посмотрим. Стабильно. Не внешнее, не от побоев. Сотрясения нет.

(Вопросы задает в основном сестра Камила.)

— Нет, не эпилепсия. Трудно сказать. Подозрение на сахар. Сегодня еще обследование. МРТ не показало.

Несомненно одно — Ясе лучше. Белое пятно света растекается по стене. Над пятном надпись: Харьковская областная детская клиническая больница № 1.

Скорая привезла Курочку без сознания позавчера ночью. Трехлетнюю Ясю Курочку. От нее не отходили две ее мамы. Подозрение на эпилептический приступ.

Когда 25-летняя Наташа три года назад родила Ясю, из роддома их забирали сестры Камила и Рената. Соцслужбы были рады — не пришлось отбирать ребенка. Яся росла в 20 километрах от Харькова, в Коротыче. Под опекой сестер-монахинь, воспитателей, психологов. И Наташа росла. Психологически.

Крестную маму Яси, сестру Камилу, позавчера в 2 часа ночи разбудил крик Наташи. Яся билась в судорогах. Такое впервые. Накануне вечером девочка резвилась с другими детьми. Все как всегда. Утром едва пришла в себя. Чужое место. Боли. Трубки во рту. Огляделась — еще какие-то дети. Тоже лежат. Тоже с трубками. Тоже плачут. Яся слабым голосом звала:

— Мамочка! Где моя мамочка?

«Мамка»

Мамочка рядом. Она заходит к Ясе по несколько раз в день. Обнимает, успокаивает. Дает то, чего сама когда-то не получила. И чего не смогла дать своей старшей дочери: 5 лет назад 4-летнюю Люду усыновили итальянцы. Ну, та-ак получилось, — говорит Наташа. — Ей там лучше. Думаю. 

Наташа говорит, заикаясь. Простые короткие предложения. Длинные паузы. Взгляд постоянно куда-то ускользает.

— Меня ма-алую мамка бросила. Я са-амаросла.

«Мамка» осталась в Купянске. По которому постоянно целятся россияне. Что с ней сейчас — неизвестно. В Купянске должна была остаться бабушкина хата. Наташа мечтала, что это будет ее дом. Что здесь будут расти Люда, Яся. Люду отобрали службы соцопеки. Хату и мечту разбил российский снаряд.

Ее жизнь и до снаряда была непростой. Специализированная школа-интернат. Училище. На цветовода-озеленителя. Уличная жизнь. Бездомность. Иногда — попрошайничество. Иногда приходилось мести улицы. Потом еще и обстрелы начались.

В 2022 году на Наташу, которая сидела под купянской церковью, обратил внимание волонтер. Не столько на Наташу, сколько на ее сильно округлый живот. (До рождения Яси оставалось два месяца.) Волонтер убедил беременную эвакуироваться. Перевез в Харьков. Там же безопасно! По сравнению с Купянском...

Если бы не сестра Камила и другие сестры — неизвестно, где бы сейчас были Наташа и Яся. И были бы они вместе.

Пока крестная Камила в реанимации рассказывает Ясе сказку, Наташа на залитом зимним светом диване рассказывает историю, очень-очень хочет верить.

— Папа Ясин ушел добровольцем. 27 лет было. Ну, как. По-вестка в его городе пришла. Он не коренной купянчанин.

Наташа замолкает. Морщится. Как будто ее что-то беспокоит. Поправляет носок на пальцах, втиснутых во вьетнамки.

—  И вот он пришел с военными зачистку делать в Купянске от россиян. И мы познакомились. А потом он поехал Днепропетровск зачищать. Подорвался на круглой минной кассете. Его по ча-астям собирали.

Наташа отворачивается. Долго вглядывается в анемичную память окна. Затем долго рассказывает, как ей страшно, что Ясю могут забрать и как она «благодарна сестрам», что Ясю не забрали. И что она хочет пойти учиться на психолога. И что она очень способная, «честное слово»: даже одна во всем классе получила 12 за выученное «стихотворение Сосюры» (хотя на самом деле не Сосюры): До сих пор помню. Слушайте!

Выстелила тропинки спорышем. 
Детей научила по совести жить.
Вздохнула и пошла за порог.
Куда же ты, мама?
Кинулись дети за ней.
А я вам оставлю серебро и золото.
Не нужно нам серебра и золота,
лишь бы только ты нас ждала у ворот.
Мы переделаем всю твою работу,
не уходи. Борис Олейник, «Песня о матери».

Наташа никуда не уходит из-под дверей реанимации.

Сестры

Часовой на блокпосту бросает взгляд в приоткрытое окно серебристого «рено»: на хабит сестры Камилы. Затем на четки на зеркале. Показывает автоматом вперед:

— Проезжайте.

Сестра Камила кивает и жмет на педаль газа.

— Они уже привыкли, что мы на польских номерах. Раньше очень тщательно проверяли мой польский паспорт. Даже в СБУ звонили, уточняли. Но у нас все в порядке с документами, разрешениями. Только зря время теряли.

Время для сестры Камилы — едва ли не самая большая ценность. После того, как навестит Ясю, нужно еще много успеть до вечера. Отвести детей в кружки. Дождаться Кевина. Собрать помощь для деоккупированных Заводов. Село в Изюмском районе Харьковской области. Обустроить комнату для 17-летней Марии, которая вот-вот родит. Позвонить в Польшу сестре Ренате — рассказать о состоянии Яси. Проследить, чтобы одна из мам вовремя дала успокоительное ребенку. И еще многое уладить, проследить, договориться, спланировать, напомнить... И вечерняя молитва, конечно.

Сестра Камила. Фото: Кристина Пашкина / Новая Польша

«Рено» проезжает спальные районы Харькова. Многоэтажки на Холодной Горе кое-где зияют черными выгоревшими дырами. Сестра Камила подъезжает к Коротычу. Она здесь уже 12 лет. В «Доме одинокой матери». Хотя сама — не одинока. И не мать. Сестра. Монахиня конгрегации польских сестер Орионисток. Координирует сообщество — украинских мам и детей, которых направляют к ним соцслужбы.

«Рено» сворачивает на боковую улочку. Останавливается перед железными воротами вишневого цвета.

— Здесь у нас мамы с детьми, которым нужна опека. А там, — сестра Камила показывает ключами куда-то вправо, — наш второй и третий дома. Там мамы уже более самостоятельно живут. И внутренне перемещенные люди. Как, например, бабушка Оля. 88 лет. Помнит Голод 1947 года...

За воротами перед нами предстает двухэтажный дом. Опрятный мощеный двор. Вдали — прямоугольник огорода с промерзшей пашней. Разноцветные игрушки в окнах первого этажа. Рыжий кот, свернувшийся калачиком на лестнице.

Сестер на месте трое — Камила, Лидия и Сабина. Лидия отвечает за домашние дела. Сабина — за порядок за пределами дома. Большую часть дня ее нет — она раздает в Харькове еду бездомным. Есть еще сестра Рената, которая 30 лет назад первой из орионисток приехала в Харьков. Сейчас она в Польше.

Как и другие сестры, Камила почувствовала призвание в юном возрасте. Выбрала Орден Орионисток. Тех, кто посвящает себя служению другим. Монашеские обеты — это, по сути, отречение от материнства и мирской жизни. Но сестра Камила вникает в материнство глубже, чем некоторые мамы. В непростое материнство. И кто кому мама здесь, в Коротыче?

Однако миссия — не означает долг. Сестры не уезжают из-под обстрелов в безопасную Польшу не из чувства долга.

Сестры Камила, Рената, Лидия и Сабина могут в любой момент вернуться домой. В Польше тоже есть одинокие мамы, брошенные дети, бездомные старики. Но ни одна из них не хочет уезжать — привязались. К людям. К земле. Здесь сообщество. Общий быт. Общие проблемы. Общие радости. Общие обстрелы. Общие тревоги. И отбои тревог тоже общие.

В доме с польскими сестрами сейчас живут три украинские мамы (Христина, Аня, Вика) и девять детей. Четвертая мама — Наташа — в больнице с Ясей. Пятая, 17-летняя Мария, — в роддоме. 

Мамы с детьми, которые живут с сестрами. Фото: Кристина Пашкина / Новая Польша

Мамы сложные. В жестах, интонациях, мимике, тоне слышится прошлое. Бывшие зависимости, нынешние ремиссии. Проблемы с ментальным и физическим здоровьем. Интернатное детство. Побои, измены, попытки самоубийств. Бегающие глаза. Тремор. Прокуренный голос. Нервная улыбка. Потерянность. Но и вера.

Почти мамы

Не успевает сестра Камила разуться, как к ней подлетает стайка детей. Обнимают за талию — как ствол высокого дерева.

— Сестра Камила, сестра Камила, а Даша обо-обозвала меня абизяной!
— Патамушта Соня меня не слушает!

Сестра Камила смеется. Гладит растрепанные головы:

— Соня, раз ты абизяна, то как должна себя вести? Какое правило трех обезьянок? 
— Ничего не слышу, ничего не вижу, ничего ей не атвичаю, — хмурится Соня.

Дети ластятся. Не выпускают из объятий. Добирают то, чего им не дали мамы. У одной из девочек — расфокусированные глаза, деконцентрированные движения. Она больно толкает других локтями — борется за внимание сестры. Выкрикивает несвязные звуки. Несколько раз в неделю с ней работает психиатр.

— Сестра Камила, сестра Камила, — спрашивает, задрав голову самая высокая девочка. — Как там Яся? Уже выздоравливает?

Еще одна перебивает:

— А помните, сестра Камила, как меня забирали в больницу? Весной. Когда я объелась ландышей.

Мамы этих девочек — как и те, что жили в Коротыче до них, — стояли перед лесом рисков. Самый черный — то, что могли отобрать детей. Коротыч становился шансом. Светом в конце туннеля. Если, конечно, туннель не замыкался в круг.

Это мамы, у которых часто не было мам. Мамы, которые теряли детей. И которые сами зачастую — дети. Сестры для этих мам — почти как мамы. А еще они мамы друг для друга, часто — как сестры по жизненному опыту. 

— Постриг и служение Богу, — говорит сестра Камила, — наполняют нас смыслом. Это наш выбор. Но он не отменяет наших потребностей — ни психологических, ни физиологических. И это глубокое женское стремление быть мамой — оно остается в нас. Но оно не болезненно. Потому что вот эти дети... Они дают нам столько тепла в ответ... Столько любви...

Соня

Стены коридора оклеены детскими рисунками. На мягком диване толпятся дети. Напротив — пианино. Графики кружков, расписания дежурств на кухне, планы прививок и медобследований. Рядом на белом ватмане — желтые и голубые отпечатки ладошек. Подсолнухи, сплетенные из бисера. Возле дивана детская коляска — ждет приезда роженицы с младенцем. В другом конце коридора виднеется деревянная лестница на второй этаж.

— Там живут сестры, — выглядывая из столовой, деловито говорит Соня. — И еще там есть часовня, и гостиная, откуда пахнет кофе.

Сама Соня пахнет выпечкой, которую только что вынули из духовки на кухне. Соня не по годам взрослая. Единственный ребенок, который здесь без мамы. Девять лет назад новорожденную Соню и ее маму Олю в этом коридоре возле этого пианино ждала коляска, похожая на ту, что сейчас ждет роженицу. В Коротыче Оля изменилась. Бросила пить. Поправила здоровье. Вставила зубы. Жизнь как будто наладилась. А потом Оля вернулась с Соней в родное Запорожье. В родную старую компанию... Все снова с ног на голову. Соню отобрали. Это стало стимулом. Оля взяла себя в руки. Устроилась на работу. Наладила условия проживания. Соня очень радовалась возвращению к маме. И Оля радовалась. На радостях начала отмечать. Запойно. Бывало, оставляла малышку ночевать у пьяных соседей. После попыток задушить Соню снова вмешались соцслужбы. Снова Соня в Коротыче. На этот раз — одна. Оля иногда звонит дочери, обещает завтра приехать. «Завтра» никак не наступает уже два месяца.

Общий хлеб

Все уже собрались в столовой. Сестра Лидия благословляет еду. За стол садятся мамы с детьми. С ними соцработница Ирина Владимировна, которая недавно вернулась из Германии (потому что «кому мы там нужны?»). И психолог Оксана («куда я поеду из Салтовки? Я здесь выросла»). И воспитательница Лиля, которая в 2022 году вернулась из Парижа в Коротыч, оставив карьеру («тут очень страшно, но тут я счастлива с детьми»).

По очереди наливают суп из общего котелка — себе и детям. Сегодня на кухне дежурная — мама Христина. Некоторое время слышно только сёрбанье. Стук ложек о тарелки. Суетливый щебет попугаев в клетке.

Сестра Лидия с детьми за обедом. Фото: Кристина Пашкина / Новая Польша

Идет спокойная беседа. О планах на завтра. О Наташе с Ясей в больнице. О Марии, которая вот-вот родит. О Салтовке, в которой снова несколько погибших за ночь.

— Очень вкусный суп, — улыбается сестра Камила Христине.

Христина кивает. Прячет глаза. Прячет свое прошлое — никому о нем не рассказывает. Возможно, из-за врожденного дефекта речи. Возможно, потому, что оно осталось в ее родном Енакиево, а Енакиево осталось в ее прошлом. Прожив у сестер несколько месяцев, Христина устроилась на работу — первую в жизни. Убирает на железной дороге. Той, по которой постоянно целятся россияне.

Вот он, пирог на сковороде — сегодняшняя Христинина гордость — занимает место в центре стола. Маленькие ладошки со всех сторон тянутся к лакомству.

Христина с пирогом. Фото: Кристина Пашкина / Новая Польша

— Хелло, — неожиданно раздается высокий мужской голос. — На пороге крепкий мужчина лет 50-ти. Военная форма. Широкая улыбка: — Хау а ю?
— О, Кевин, — улыбаясь, поднимаются сестры Камила и Лидия.

Хабит и мундир

На втором этаже в гостиной — разговор за кофе. За столом напротив Серого Хабита — Мундир. Кевин не знает ни польского, ни украинского. Сестра Камила не говорит по-английски. Общаются с помощью голосового переводчика. Долгая беседа старых знакомых. О волонтерстве, погоде, обстрелах, ценах в Америке и Украине. Обо всем на свете. Постепенно разговор начинает все больше напоминать взаимную исповедь.

Хабит: Знаешь, когда началась война, я пыталась всех спасать, металась.
Мундир: Чувствовала беспомощность?
Хабит: Да, что не могу помочь всем этим страданиям вокруг. И только потом я поняла: нужно делать то, что у тебя получается лучше всего. 
Мундир: Именно так, я тоже об этом думал. Я отвечаю только за то, чтобы безопасно доставить раненого в стабпункт. Остальное — забота обученных парамедиков. Они лучшие в своем деле, я — в своем.
Хабит: Поэтому мы и сосредотачиваемся на детях, стараемся не думать о войне глобально.
Мундир: Я был на войнах в Ираке. Сирии. Но как чужой, как американский солдат. А украинцы защищают свою землю. 
Хабит: У некоторых наших мам мужья воюют.
Мундир: Но такой войны, как здесь, еще никогда не было. Дроны изменили все. 
Хабит: Дроны над нами почти каждую ночь. Страшно за детей. Мы стараемся не паниковать, обнимаем их. Только перед Господом позволяем себе показать страх. 
Мундир: Прилетало сюда?
Хабит: В 800 метрах отсюда. В склад «Нова пошта». Первый раз — восемь погибших. А второй раз попало 12 января. Четверых убило на месте. Мы всё слышали из подвала. Думали, не выйдем живыми.
Мундир: Я после тяжелого ранения в Ираке очень спокойно отношусь к смерти.
Хабит: У нас тут маленькие дети… А ты видел?… В коридоре. 
Мундир: Да. Дыра в потолке. Сестра Лидия показывала.
Хабит: Пробила шифер, крышу. Влетела внутрь. Рикошетом от стены об плитку. Плитку выбила. Хорошо, что все были в убежище. 

Молчат.

Орхидея

Одна на весь дом. Высокий стебель. И только один цветок. Психолог Оксана рассматривает его у окна. Ждет Вику — сегодня у нее по графику консультация. Хотя мамы часто забегают в этот кабинет и не по графику — похвалиться, пожаловаться, о чем-то попросить, просто за советом.

— С ними непросто. Очень непросто. К каждой нужно найти подход. Иначе они погибнут. Я долго пробовала разные методы, и только теперь научилась их понимать.

Оксана поворачивает горшок так, чтобы на цветок падало больше света.

— У меня дома, в Салтовке, Район Харькова, крупнейший жилой район города, сильно пострадавший при вторжении РФ в Украину. 45 штук. А откуда? Не потому, что я их купила, — когда в 2022 году люди уезжали, много цветов повыносили на помойки. И я все орхидеи забрала к себе в квартиру. Это непростые цветы. Но мои любимые.

У себя дома, на третьем этаже в Салтовке — той, по которой постоянно целятся россияне, — Оксана расставила орхидеи по всем подоконникам. Как иллюзорную защиту. Оберег от дронов, «шахедов», «искандеров», «кабов». Потому что каждый день сидеть в бомбоубежище около десяти часов — фактически нереально.

Оксана с орхидеей. Фото: Кристина Пашкина / Новая Польша

Из коридора доносится детский шум, постоянно отвлекающий. Слышен голос мамы-Вики: «Аксанка, пять минут, уже бегу».

Оксана раскладывает на столе метафорические карты. Разливает чай по чашкам.

— Знаете, многие из них не осознают, что им нужна поддержка. Специфика работы с ними — что нужно все максимально упрощать. Мы даем, что можем. А они берут, что могут взять. Иногда берут минимум. Но этот минимум для них — максимум, потолок. Но он очень важен.

Единорог

Мама-Вика выходит из дома Оксаны через час. Мама-Вика располовинена. До пояса — мягкий единорог: белый шерстяной свитер с капюшоном, нашитые мультяшные рог и уши единорога. Ниже — плотные темные камуфляжные брюки. Всегда готова к бою.

Первым делом мама-Вика идет проверить, где ее три дочери. Старшая Валя делает уроки. Средняя Арина играет с Соней. Самая маленькая Маша — на руках у сестры Лидии. Вика накидывает на голову капюшон и выходит курить. На улице уже темно. Из-под капюшона выбиваются обесцвеченные волосы, а между ними кое-где — фиолетовые пряди.

— Да все уже смылось, — говорит Вика хриплым голосом, садясь прямо на лестницу. Показывает видео в инстаграме, где она вся в мерцании звезд и блесток, подчеркнуто гламурно-девчачья на фоне каких-то неземных радуг. Фильтры.

Вика затягивается. В фиолетовый она красила волосы еще в Мерефе. В 30 километрах от Харькова. Потом обстрелы. Побои. Больница.

— Понимаете, он служил. Сорванная психика, — струйка дыма тянется вверх. — В тот вечер он просто был очень злой, измученный после работы. А малые полезли к таблеткам и газовой печке. Он психанул. Побил их кабелем. Короче, — затягивается. — Ну, и еще он запойный.

Вика с дочкой Марией. Фото: Кристина Пашкина / Новая Польша

Вика тоже лечилась. Но о себе не хочет. Говорит только, что росла без мамы. Та умерла, когда Вика была в пятом классе. Ее воспитывала мамина подруга, работница школы-интерната. Когда она рассказывает, внутри нее будто переключаются два режима: то Вика жесткая, то вдруг спокойная, смеется. И снова жесткая.

Вика стряхивает пепел. О чем-то думает. Затягивается. Смотрит на луну. Снова смягчается.

— Я благодарна сестрам. Они бывают строгие, но справедливые. И дети их любят. Что-то случится — к кому мы бежим? К сестрам. Вот недавно малой бусинка попала в ухо. Мы сказали сестре — сестра сразу нас в поликлинику проверять. А то другая малая, ну, разбила тарелку нечаянно. Осколок попал в глаз. Сестра ночью повезла в больницу. У кого-то из детей температура — сестра Камила, Лидия — не важно — по несколько раз ночью приходят мерять. Лекарства напоминают давать. Потому что я такая, что и забыть могу.

Сестры — почти как мамы, и для мам, и для детей.

Белый мишка

В коридоре на диване толкаются дети. Соня «поймала» в игровой комнате большого белого мишку.

— У меня дома в Запорожье, у мамы, есть похожий. Только сейчас там бахает.
— А вы знаете, что в Харькове у нас тоже бахало, — перекрикивает Соню другая девочка, похожая на маленькую Грету Тунберг. — Мы тогда уехали к папе, но у папы уже тоже стекло разбито было.

Соня с белым мишкой. Фото: Кристина Пашкина / Новая Польша

Соня обнимает мишку:

— Я помню, как я пряталась в подвале.

Арина подхватывает:

— И мы у себя прятались. Я, сестрички и мама. Это, знаете, как страшно? Это прямо так ба-ба-бабах, ба-ба-бах, — показывает ручками.
— Это ты только слышала. А я, я видела, как взрывалось! В небе взрывалось, — выглядывает из-за медведя Соня. — Я, я в пять утра проснулась. Было много ракет. А потом мы с мамой такие подходим к окну, а там уже сильно все развалено.

Фонарик

За окнами становится совсем темно. Сестра Камила отвезла Кевина на железнодорожный вокзал. На обратном пути заехала к Наташе с Ясей, завезла им еду и лекарства. Диагноз до сих пор не поставили. «Рено» спешит в Коротыч. Через воздушные тревоги и блокпосты.

Через «Дом» в Коротыче прошло около сотни женщин. Что-то изменить удалось не всем.

— Я долго себя корила. А потом поняла одну очень важную вещь. Мы делаем, что можем. Мы не можем ставить себе задачу изменить их жизнь. Потому что это очень долгий процесс. Наша задача — максимально их поддержать. На этом конкретном кризисном этапе.

Сестра Камила въезжает в Коротыч. Однако не останавливается у вишневых ворот — проезжает мимо улочки, где в этот момент дети рассказывают белому медведю недетские истории. И где на лестнице курит Вика, накинув на голову белый капюшон. Сестра Камила сворачивает дальше — ко второму дому орионисток, где живут мамы, которые уже более самостоятельны.

Это здесь оборудован небольшой детский сад, где Лиля воспитывает не только детей подопечных «Дома», но и местных, которых приводят со всего Коротыча. Здесь есть убежище, в отличие от большинства садиков Харькова (поэтому они и закрыты). Здесь работают кружки карате, рисования, театральный.

Двор второго дома освещает только луна. В Коротыче отключили электричество. Во всем поселке свет есть только в первом доме сестер — где маленькие дети. Генератор подарили американские волонтеры еще в 2022 году.

Сестру Камилу, точнее ее «рено», уже ждет пан Марьян. Местный, который помогает с машиной. Он открывает капот. Подсвечивает фонариком. Простукивает ногой колеса. Завтра сестре Камиле предстоит почти восемь часов пути по разбитым дорогам. Сначала на кладбище — навестить могилу погибшего Сергея Заприя. До начала вторжения он работал бухгалтером «Дома». Пошел добровольцем... Потом в Изюм. Из Изюма — по «туннелю» из оптоволокна — к большому перекрестку. Там нужно съехать с трассы и по разбомбленным дорогам — в деоккупированные Заводы. Отвезти помощь. Сестра ездит туда несколько раз в год.

Сестра Камила светит Марьяну фонариком. Тот ловкими движениями перебирает что-то под капотом. В воротах мелькает свет — женщина освещает себе дорогу телефоном. «Я с работы. В Харькове очень громко. У нас тут как?» Аккуратная короткая стрижка. Выразительный макияж. На плече — элегантная лакированная сумочка. Обнимает сестру. Виктория.

Виктория

Соцработница. Почти соцработница. Два года учится в колледже. До обеда — занятия, после — работа. Свободного времени нет вообще. Только вечером — на детей. Их у Виктории трое. Живут в снятых у сестер комнатах. Ну как снятых, — символически. 800 гривен в месяц — ровно столько, сколько идет на коммунальные услуги.

Когда 12 лет назад Виктория родила первенца, в роддоме узнала, что отца ребенка убили.

— Я была в таком состоянии… не хотелось ни ребенка, ни жить. Рядом никого. Идти некуда. Меня спасли сестры. Не столько меня, сколько малыша.

Несколько раз Виктория жила по году в Коротыче. Затем возвращалась в привычную среду. Потом — снова к сестрам. Потом сошлась со вторым мужем. Потом разошлась. Потом снова сошлась. Снова лечилась. Срывалась. Искала — путь, работу, себя.

Неизвестно откуда появляется рыжий кот, трется о джинсы и белые кроссовки Виктории.

— Это не один. Тут таких несколько. Давно прибились. Живут тут, как дома, — женщина берет кота на руки. Гладит: — Последний раз, в сентябре 20-го, я сама позвонила сестрам. Говорю: наш папа так сильно пьет. Чувствую, соцопека приедет. И заберет.

Не забрала: в тот же вечер серебряный «рено» отвез Викторию с детьми в Коротыч. «Папа» через несколько лет умер, оставив после себя дом. Они с Викторией не были расписаны. Поэтому теперь судебные тяжбы за право собственности. Виктория очень хочет иметь дом. Для себя и детей. И помогать матерям, которые проходят то, что и она раньше. Соцработница, которая на себе испытала социальные проблемы. И которая сумела с ними справиться.

— Круг общения другой. Вот что важно. Я с утра до вечера с соцработниками и психологами. Плюс развиваюсь, учеба. Уже и взгляды на жизнь изменились. Цели появились. Будешь общаться не с теми людьми — тебя на дно потянут. Будешь тянуться выше — пойдешь выше.

Издалека доносится грохот то ли взрывов, то ли звуков ПВО. Света в окрестных домах нет (россияне постоянно целятся по свету). Только во дворе два маленьких огонька: фонарик в руках сестры Камилы и телефон Виктории.

Виктория, освещая себе дорогу, направляется к двери. На лестнице вдруг что-то вспоминает. Оборачивается:

— А как там Яся?

Переводчик с украинского Ольга Чехова