Больше всего историй о людях в моей памяти — из Ирпеня. Пожилая женщина шла через узкий мостик между двумя берегами, я схватил ее за руку, чтобы она не упала в ледяную воду. Увидев надпись «Пресса» на жилете, женщина стала благодарить за то, что с нашей помощью мир видит происходящее и поймет, чтó переживают украинцы. Меня это потрясло. 

Я вспоминаю фото, которое сделал тогда в Ирпене. На снимке — немолодая пани, которая бежала от войны с тремя котами и одного держала под курткой. Она шла по мосту, а на заднем плане — дым от обстрелов. После публикации этого фото в интернете многие поляки писали мне и спрашивали: «Как мы можем помочь? Мы эту пани примем у себя, только дай какие-нибудь контакты». Меня это очень растрогало, я осознал: то, что мы делаем — фотографируем, пишем, фиксируем — не напрасно, все это работает. 

Пожилая женщина, Ирпень. Фото: Мацей Станик

Вспоминаю и трогательную историю с Донбасса. Под Лисичанском стояло подразделение разведки. Мы с коллегой делали материал об их работе и пошли с ними на задание. Когда вернулись, один военный, Вадим, который все время молчал, вдруг со смехом спросил по-польски: «Ну что? Понравилось?» Оказалось, Вадим жил в Гданьске, у него был свой бизнес, но когда началась полномасштабная война, вернулся в Украину служить. В День независимости Польши, 11 ноября, когда освобождали Херсон, он прислал мне голосовое сообщение: «Jeszcze Polska nie zginęła. Chersoń też. Własnie go wyzwoliliśmy. Dobrego Dnia Niepodległości» («Еще Польша не погибла. И Херсон. Мы только что его освободили. Хорошего Дня независимости»). Представьте, он помнил.

Первая поездка

Я начал ездить в Украину еще до полномасштабного вторжения. В 2018 году делал репортаж для изданий Interia, Deutsche Welle, Wirtualna Polska — о немецком военном преступнике. Речь идет о Клаусе Фолькмане, который во время Второй мировой войны был комендантом Коломыи, организовал там гетто, угнетал евреев. Тогда мы были в Коломые. А через несколько лет я снимал материал о людях, которые вернулись и живут в Чернобыльской зоне. Тогда же познакомился с Тетяной Колесниченко, которая работала на портале Wirtualna Polska. Вместе мы поехали в Краков делать репортаж о ковиде. Узнав, что я часто бывал в Афганистане и Сирии, Тетяна предложила вместе поработать в Украине.

Дети в Сирии. Фото: Мацей Станик

Январь 2022 года. В воздухе уже чувствовалось напряжение, но большинство людей говорило, что никакого вторжения не будет. 

Мы с Тетяной, журналистом Патриком Михальским и оператором портала Wirtualna Polska две недели провели в городах, которых сейчас уже нет — Бахмуте и Авдеевке. Были и в Мариуполе, много разговаривали с гражданскими. К сожалению, записать интервью с военными не удалось — у нас не было разрешения, потому что еще продолжался процесс аккредитации. Потом вернулись в Польшу.

Тогда все эксперты говорили: «Нет, какое вторжение, ничего не будет». В конце января у меня была встреча с Радославом Сикорским. В феврале 2022 года Радослав Сикорский был депутатом Европейского парламента, с июля 2025 он — заместитель председателя Совета министров Польши, а с декабря 2023-го министр иностранных дел. Я делал ему какие-то фото для статьи. И говорю: «Все считают, что вторжения не будет». А он: «Нет, будет». Я еще прокомментировал: «Ну, хорошо, вы лучше знаете. Посмотрим».

А 23 февраля после обеда Тетяна написала: «Привет. Мы получили аккредитацию, можем ехать. Давай спланируем, когда». Но весь вечер мне приходили сообщения из Украины, что ситуация на востоке обостряется. В Киеве тогда находился Патрик Михальский с оператором. Я постоянно расспрашивал Патрика, как там на месте, потому что все предвидели, что вот-вот что-то начнется. Параллельно я следил на Flightradar за полетами и вдруг увидел, что последний самолет, вылетевший из Варшавы в Киев, разворачивается. И подумал: это уже серьезно.

Мацей Станик. Фото: Давид Жухович

Начало большой войны

Часа в два-три ночи по польскому времени все началось. Я смотрел CNN и думал: «Это не должно было случиться, но случилось». Я уже бывал в Украине, знал многих людей и очень хотел освещать все, что там происходит. Мне позвонил коллега, с которым мы постоянно переписывались, и сказал, что через час мы выезжаем в Украину. Я разбудил свою девушку, сказал, что война, попрощался.

Сперва мы поехали во Львов, оттуда — в Киев. В ночь на 25 февраля уже добрались до столицы, у нас там был забронирован отель. На вокзале собралось очень много людей, выли сирены. Мы нашли такси, которое отвезло нас в гостиницу, но провели в ней только одну ночь — ее закрыли, с нашими вещами. Мы с двумя коллегами поселились в какой-то квартире на Подоле.

Первое фото после начала большой войны я сделал именно в Киеве, когда в дом, кажется, 15-этажку, попала ракета. Но больше всего в память врезались фотографии и ситуации у моста в Ирпене.

Эвакуация из Ирпеня. Фото: Мацей Станик

Сцены у ирпенского моста

Мост в Ирпень тогда уже был взорван, но мы знали, какой дорогой все же можем туда добраться. Ехали в брониках. Это было где-то 4–6 марта. Первая картина, которую мы увидели на подъезде: мужчина стоит возле своего горящего дома и ждет пожарных. Обстрел не утихал, были слышны звуки различных видов оружия. Соседи мужчины сидели напротив, под открытым небом, и меня тогда удивляло, что они никуда не прячутся. Только потом я понял, как быстро человек ко всему привыкает.

Мы много снимали и помогали эвакуировать местных жителей, и тогда я видел сцены, которые трогали до глубины души. Например, то, как люди немедленно объединились и помогали друг другу. В том числе журналисты. Это было невероятно. Шла эвакуация из дома престарелых, некоторые из пожилых был на колясках и сотрудники СМИ на руках переносили их через мост. 

Помню, мы с коллегой взяли инвалидное кресло со стареньким человеком, и один известный американский фотограф крикнул нам: «Эй, подождите, я вам помогу». У этого моста произошло много страшного — целая семья там погибла...

13 марта мы въехали в сам Ирпень, который был в осаде. Тогда велись бои за город. Все вокруг выглядело, как в фильме ужасов, на улицах лежали тела. Я приезжал туда за несколько месяцев до этого, у меня даже было любимое место, где я покупал хот-доги, — после бомбардировок от него не осталось и следа.

То, что я пережил раньше, например, в Карабахе, не шло ни в какое сравнение с тем, что я увидел в Украине. Помню, как у одного из блокпостов разговаривал с теробороновцами и вдруг над нами пролетели две ракеты. Они попали в телебашню, а рядом была АЗС и много людей. Россию не волновали человеческие жизни и она прицельно стреляла по гражданским зданиям.

Эвакуация из Ирпеня. Фото: Мацей Станик

Пробыв три недели в Киевской области, я вернулся в Польшу. Потом снова приехал в Украину в последние дни марта, чтобы с коллегой снять фильм для программы Superwizjer о Северодонецке. В этом мне немного помог телеканал TVN. И во время съемок, когда мы были в центре Лисичанска, раздался гул самолета, летевшего довольно низко. Неожиданно в нескольких сотнях метров мы увидели ракету, кажется «Смерч», и она попала в жилой район...

Коридор из тел

Несколько дней спустя, уже в Краматорске, в отеле, на рассвете мы услышали очень громкий звук. Ракета попала в 7−10 километрах от нас. Сначала не было понятно, куда именно, но в интернете мы прочитали, что в вокзал. То, что я увидел на месте, меня потрясло. Множество погибших, множество раненых, которые только что эвакуировались, в частности, из Северодонецка. Женщины. Дети. Помню эти тела...

Я отошел в сторону и увидел корпус ракеты, а на нем надпись: «За детей». На вокзале уже было много журналистов. Я пошел за киоск — там был длинный коридор тел. Их по одному грузили в фургон-рефрижератор.

Кажется, это был мой последний день в Краматорске. Я был на пределе. Как можно стрелять по вокзалу? Как можно писать «за детей»? Известно ведь, что на вокзале — люди, которые эвакуируются, и большинство из них — женщины и дети.

Я уже сбился со счета, сколько раз я был в Украине во время полномасштабного вторжения. Из Краматорска я поехал в Киев. Бучу уже освободили. Постоянно появлялась новая информация о российских военных преступлениях. Постоянно находили массовые захоронения и отдельные могилы с телами людей. Мы сделали об этом материал «Груз 200» для портала Wirtualna Polska: мои фото и тексты Патрика и Тетяны. 

Дорога возле аэродрома в Гостомеле. Фото: Мацей Станик

Мы часто бывали в Гостомеле, где люди хоронили своих близких в палисадниках, в Бородянке, где нашли братскую могилу. Над ней стояла мать, сын которой был там похоронен, и ждала, когда его найдут. Для меня это было огромным переживанием. Когда журналист узнает обстоятельства гибели конкретных людей, их жизненные истории, он гораздо глубже чувствует ситуацию в целом. Почти неделю я работал над этим материалом, а потом, в конце апреля, вернулся в Польшу.

В июле я снова поехал в Краматорск, делать материал о медиках. Затем о жителях Салтовки в Харькове, об эвакуационном поезде в Покровске и о погибших бойцах полка «Азов», тела которых удалось вернуть из Мариуполя.

Следующая поездка была уже на освобожденные территории — Балаклея, Изюм — в январе-феврале 2023 года. С одной бригадой я поехал также в Бахмут, который уже стал крепостью. Это были последние дни, когда туда пускали журналистов, потому что становилось все опаснее. Впервые я побывал в Бахмуте годом ранее и хорошо помнил кафе, в котором завтракал, отель, в котором ночевал. А теперь я видел город, который умирает на глазах. На улицах почти пусто, только изредка можно было заметить одинокую человеческую фигуру. И солдаты, управлявшие дронами. Мы познакомились с героическим водителем бронетранспортера, прославившимся в интернете. Помните, было такое вирусное видео, как он убегал от обстрелов в Соледаре?

Медики спасают раненого, Харьковская область. Фото: Мацей Станик

В следующий раз мы с Тетяной приехали в Украину в июне, когда Бахмут уже пал, когда россияне взорвали дамбу. Мы направились в Херсон. Вода уже начала спадать, но оказалось, что чуть дальше на север есть много сел, куда СМИ не доехали. Подтопленные дома, люди потеряли все, что у них было. Пытались выжить благодаря гуманитарной помощи. Помню, как посреди глубокой воды возвышался украинский флаг — очень символичное зрелище.

После Херсона мы делали материал о пленных россиянах. В их словах не чувствовалось ни капли сожаления, они рассказывали какие-то странные байки вроде: «Мы не занимали чужие дома, мы их арендовали, мы за все платили». Они были убеждены в своей правоте. Разговаривали не слишком охотно, а те, кто соглашался на интервью, говорили штампами российской пропаганды.

В ноябре-декабре мы с Тетяной делали материал о прощании с погибшими военными. Объехали много мест, от Донбасса до западных областей. Наверное, это был самый щемящий опыт. Люди на коленях пели гимн — очень искренне и торжественно. На одних похоронах, которые мы снимали, хоронили бойца, работавшего в люблинской мэрии. И в этом был такой объединяющий для двух народов символизм.

Массовое захоронение в Изюме. Фото: Мацей Станик

Больше, чем просто работа

Люди не из моей среды часто спрашивают: «Там действительно все так плохо?» Я отвечаю: «Нет, там еще хуже, чем вы себе представляете. Я не могу передать, что чувствую, когда сижу в Краматорске и надо мной пролетает 11 "шахедов". И это я находился в городе два-три дня, а что скажут те, кто живет там постоянно?» На самом деле я бы никогда не хотел вернуться в Краматорск — слишком много плохих воспоминаний. 

Один из таких, наверное, самых опасных моментов случился 20 мая 2025 года. Я тогда работал для бельгийских СМИ, вместе с их журналисткой. И вот Краматорск, полвторого ночи, мы еще не спим, сидим в какой-то квартире, завариваем чай. И вдруг слышим характерный звук, как будто приближается скутер. А на самом деле — дроны. Это был старый дом, еще сталинских времен. Мы спустились на первый этаж и стали прислушиваться. Один дрон во что-то попал, а через мгновение — второй. Мы слышали где-то очень близко взрывы, видели всполохи. Звук падающего дрона напомнил мне звук немецких истребителей Второй мировой войны, которые я видел в фильмах. Мы сидели в подвале и молились, чтобы это закончилось. За 40 минут мы насчитали 11 дронов и 9 ударов. Это страшное ощущение, когда над тобой кружит масса дронов. С нами был переводчик, и он сказал, что в Одессе, откуда он родом, прилетает одновременно по 25 боевых беспилотников.

После таких поездок я стал еще больше ценить мир и простые вещи: например, возможность лечь спать, не думая, что в 4 утра что-то прилетит в мой дом. Раньше я об этом не задумывался.

Украинский солдат на Донбассе. Фото: Мацей Станик

Война в Украине для меня — это Третья мировая. Самое страшное, что многие люди в мире этого не видят, не понимают.

Переводчик с украинского Ольга Чехова